Melkiy
Мелкий ПАЧУКО!
- Сообщения
- 32
- Реакции
- 156
- Баллы
- 33
Проснулся я вновь среди тёмной ночи. Вокруг — лишь фары, гул машин вдали.
И шаги... чужие шаги во мгле. Они всё ближе, ближе к моим покоям.
В тишине звякнула ручка... Вошёл он. Незнакомец.
Свет упал на его лицо — на нём был ужас. А потом... я увидел его тень.
В ней было что-то... нечеловеческое. И в ту же секунду — крик. Резкий. Короткий.
Он упал. На пол. Тишина. Лишь кровь... медленно растекалась.
Я... я не шевелился. Я просто смотрел. Как жизнь покидает его тело. Как его глаза... застывают в страхе.
Кто он был? Почему он пришёл? И... кто был в его тени?
Я не знаю. И, может быть, лучше не знать. Но я чувствую... я чувствую, что это только начало.
Влез я в полную луну. Шагнул во мрак чужого дома. Там тишина, как на войне. И тень легла у светолома.
Вдруг нож наткнулся в темноте. На что-то плотное и злое...И в этой страшной пустоте. Удары начались, инстинктивно, без покоя.
------ > Mongols MC <------
Сентябрь в Ла-Порте, штат Индиана, всегда пах гнилью и дешевым дизелем. Пятнадцатого числа, ровно двадцать пять лет назад, в забытой богом квартирке, где обои пузырились от вечной сырости, зашелся в сиплом крике младенец. Его мать, чье имя выветрилось из городских архивов вместе с запахом ее духов еще до выписки, просто сдала ребенка на руки социальному работнику и растворилась в промозглом тумане Среднего Запада. Отца не было и в помине.
О Хуанито Кассандро забыли в ту же секунду, как захлопнулась дверь приюта. Семья, которая в итоге взяла его — не из милосердия, а ради скудных государственных чеков — балансировала на краю банкротства так долго, что край этот стал для них родным домом. Им было плевать на ребенка с такой первобытной, равнодушной яростью, что само его существование казалось досадной опечаткой в бухгалтерской книге.
Детство Хуанито делилось на две равные, одинаково серые половины. Первая — это улица, где холодный асфальт сдирал кожу с коленей, а озлобленные сверстники отрабатывали на нем удары. Вторая — истертый линолеум их лачуги и пол перед старым черно-белым телевизором «Philco-Ford B450ETG». Линзы его давно пожелтели от времени, кинескоп выдувал последние легкие, а антенна из согнутых вешалок ловила лишь рябь, шипение и призраков. В этом помеховом аду, пробиваясь сквозь серую метель помех, Хуанито нашел своих единственных богов. Это были байкеры.
Огромные, закованные в кожу и хром мужчины на ревущих зверях, рассекающие асфальт Нью-Йорка, Чикаго, Лос-Анджелеса. На их фоне Ла-Порт казался склепом. Пока приемный отец пропивал остатки пособия в гараже, а мать методично считала копейки на кухонном столе, Хуанито часами сидел на полу, вдыхая запах перегара и несбывшихся надежд, и смотрел на чужую, невозможную свободу.
Школа стала филиалом ада. Он, наивный уличный щенок, долго пытался влиться в эту стаю. На детских площадках он отбирал бейсболки и кроссовки у тех, кто был младше и слабее, нацеплял их на себя, как павлиний хвост, и подходил к компаниям старшеклассников, пытаясь сойти за «своего». Каждый раз это заканчивалось одинаково: звонкий смех, плевок в лицо и пинок под зад, отправлявший его прямо в лужу. Социальный дарвинизм бил его наотмашь, не давая даже шанса на иллюзию.
Единственным, что не предавало, был тот самый мертвый телевизор. И страсть, выжженная на подкорке. Хуанито начал строить. Из найденного на свалке за супермаркетом хлама — гнутых спиц от зонтов, ржавых гаек, пластиковых корпусов от дешевых зажигалок — он мастерил миниатюрные байки. Его пальцы, вечно сбитые в кровь, собирали хрупкие конструкции. Они разваливались от малейшего сквозняка, осыпаясь на пол грудой бесполезного мусора. Это сводило его с ума, доводило до животного, бессильного рева. Но он брал новый мусор, садился на пол и начинал заново, анализируя каждую ошибку, подтачивая детали осколком стекла. Он учился инженерии через ненависть.
В десятом классе пружина лопнула. Школа была не просто бесполезной тратой времени — она была ежедневным публичным унижением, конвейером по производству рабов для таких же дохлых городков, как Ла-Порт. Однажды, получив очередную затрещину от учителя за прогулы, Хуанито смотрел в окно на серый дождь и вдруг увидел перед глазами не школьный двор, а кадры из телевизора. Бескрайнее, черное полотно 95-й трассы. Рев моторов. И манящий, ядовитый силуэт Манхэттена на горизонте. Решение пришло не как мысль, а как физический спазм. Уйти. Во что бы то ни стало.
О Хуанито Кассандро забыли в ту же секунду, как захлопнулась дверь приюта. Семья, которая в итоге взяла его — не из милосердия, а ради скудных государственных чеков — балансировала на краю банкротства так долго, что край этот стал для них родным домом. Им было плевать на ребенка с такой первобытной, равнодушной яростью, что само его существование казалось досадной опечаткой в бухгалтерской книге.
Детство Хуанито делилось на две равные, одинаково серые половины. Первая — это улица, где холодный асфальт сдирал кожу с коленей, а озлобленные сверстники отрабатывали на нем удары. Вторая — истертый линолеум их лачуги и пол перед старым черно-белым телевизором «Philco-Ford B450ETG». Линзы его давно пожелтели от времени, кинескоп выдувал последние легкие, а антенна из согнутых вешалок ловила лишь рябь, шипение и призраков. В этом помеховом аду, пробиваясь сквозь серую метель помех, Хуанито нашел своих единственных богов. Это были байкеры.
Огромные, закованные в кожу и хром мужчины на ревущих зверях, рассекающие асфальт Нью-Йорка, Чикаго, Лос-Анджелеса. На их фоне Ла-Порт казался склепом. Пока приемный отец пропивал остатки пособия в гараже, а мать методично считала копейки на кухонном столе, Хуанито часами сидел на полу, вдыхая запах перегара и несбывшихся надежд, и смотрел на чужую, невозможную свободу.
Школа стала филиалом ада. Он, наивный уличный щенок, долго пытался влиться в эту стаю. На детских площадках он отбирал бейсболки и кроссовки у тех, кто был младше и слабее, нацеплял их на себя, как павлиний хвост, и подходил к компаниям старшеклассников, пытаясь сойти за «своего». Каждый раз это заканчивалось одинаково: звонкий смех, плевок в лицо и пинок под зад, отправлявший его прямо в лужу. Социальный дарвинизм бил его наотмашь, не давая даже шанса на иллюзию.
Единственным, что не предавало, был тот самый мертвый телевизор. И страсть, выжженная на подкорке. Хуанито начал строить. Из найденного на свалке за супермаркетом хлама — гнутых спиц от зонтов, ржавых гаек, пластиковых корпусов от дешевых зажигалок — он мастерил миниатюрные байки. Его пальцы, вечно сбитые в кровь, собирали хрупкие конструкции. Они разваливались от малейшего сквозняка, осыпаясь на пол грудой бесполезного мусора. Это сводило его с ума, доводило до животного, бессильного рева. Но он брал новый мусор, садился на пол и начинал заново, анализируя каждую ошибку, подтачивая детали осколком стекла. Он учился инженерии через ненависть.
В десятом классе пружина лопнула. Школа была не просто бесполезной тратой времени — она была ежедневным публичным унижением, конвейером по производству рабов для таких же дохлых городков, как Ла-Порт. Однажды, получив очередную затрещину от учителя за прогулы, Хуанито смотрел в окно на серый дождь и вдруг увидел перед глазами не школьный двор, а кадры из телевизора. Бескрайнее, черное полотно 95-й трассы. Рев моторов. И манящий, ядовитый силуэт Манхэттена на горизонте. Решение пришло не как мысль, а как физический спазм. Уйти. Во что бы то ни стало.
Чтобы купить билет в один конец, он начал воровать. Это была не нужда — это была война. Мелкие лавки, аптеки, карманы пьяных работяг у баров. Ему часто приходилось драться. Он получал кастетом по зубам, резался разбитыми бутылками, удирал через заборы, раздирая одежду, но почти всегда уходил с добычей. Деньги он не тратил на еду. Месяцами, питаясь крадеными сэндвичами, он скупал в самых гнилых секонд-хендах снаряжение для выживания: армейские берцы, которые жали до онемения, брезентовый рюкзак, мотки капроновой веревки, видавшую виды палатку.
Путь на Восток превратился в грязную одиссею. Он глотал пыль на подножках попутных грузовиков, смердел дешевым автобусным дизелем, ночевал в палатке на обочинах, где трава пахла гарью. Его рацион состоял из ледяной воды из ржавой фляги и просроченных консервов с лопнувшими крышками, купленных в придорожных лавках, от которых несло кислятиной. В одну из ночей, где-то в Пенсильвании, в лесу, пропахшем прелой листвой, тишину разорвали быстрые, хрустящие шаги. Не осторожные шаги зверя. Тяжелая, уверенная поступь человека, идущего к своему привалу.
Он не стал прятаться. Нащупав за спиной рукоять дешевого выкидного ножа, купленного у барыги за украденный виски, он резко, с металлическим лязгом, расстегнул молнию палатки. Внутрь сунулся темный силуэт. Хуанито ударил. Не от страха — от накопленной за двадцать пять лет черной, концентрированной пустоты. Серия сокрушительных, коротких ударов в шею. Фигура булькнула, захрипела и осела внутрь, заливая брезент горячей, липкой кровью.
Нападавшему было около тридцати. Мотивы — долги, случайность, желание поживиться чужим скарбом — утонули в его собственной крови. Он остался лежать в палатке, распластавшись нелепой, сломанной куклой.
Хуанито смотрел на него. В ушах стоял звон лопнувших сосудов, сердце сошло с ума: оно то колотило в ребра с такой силой, что темнело в глазах, то замирало на долгие, пугающие секунды. И тут плотину прорвало. Острая, химическая вспышка всех детских обид, всех насмешек из школьных коридоров, всех плевков в лицо вдруг выплеснулась наружу ядовитой желчью. Он не почувствовал раскаяния. Он почувствовал научный, извращенный интерес. Хуанито методично втыкал лезвие в мертвую плоть. Он экспериментировал. Вот вход в мягкое, податливое брюшное пространство — лезвие уходит по самую рукоять, почти без сопротивления. Вот грудина — вязкое, упрямое сопротивление кости, требующее надавить всем весом. Вот бедренная артерия — из раны с хлюпаньем выходит остаточное давление. Он наблюдал, как сталь входит в разные ткани, как реагирует мертвое тело, как темнеет ткань. Это был его первый, самый честный урок анатомии.
Спустя час, когда руки онемели, а в палатке стояла невыносимая медная вонь, он просто выбросил труп наружу, как мешок с мусором. Собрал рюкзак, оставив на память только чужой, тяжелый перстень-печатку, и, тяжело, загнанно дыша, побрел дальше в ночную, равнодушную тьму. Вкус абсолютной, ненаказуемой власти оказался слишком сладким. Дорога к побережью окрасилась в багровые тона. Еще несколько расправ над такими же бродягами, ночевавшими в гнилых трейлерах и заброшенных придорожных мотелях. Он делал это уже не из страха — из холодного, отстраненного любопытства. Чтобы развлечь себя в бесконечной дороге. Чтобы забрать полезные вещи и немного наличных. Спустя несколько недель, когда воздух впервые пах солью и гнилью Гудзона, путешествие подошло к концу. Нью-Йорк не встретил его фанфарами. Оказавшись в каменных джунглях, Хуанито не испытал ничего. Ни восторга, ни благоговения. Из-за полного отсутствия воспитания и социального клея он просто не понимал, как реагировать на этот ревущий улей. Для него это был просто очень большой, очень шумный Ла-Порт. Долгое время он был тенью. Ютился в палатках в промышленных зонах Бруклина, перебиваясь случайными заработками, от которых отказывались даже нелегалы. Мойщик окон на сороковом этаже, висящий на тонких тросах над пропастью. Грузчик в порту, сдиравший кожу с костяшек о деревянные ящики. Он брался за любую тяжелую физическую работу, молча глотая боль и усталость.
Его одержимость и абсолютное, звериное понимание металла привели его в захудалую мастерскую на задворках района. Мастерская и клабхаус, которая на
Хуанито работал по шестнадцать часов в сутки. Он не просил повышения, не смотрел в глаза «братьям» из клуба, когда они пригоняли свои залитые кровью и машинным маслом «Харлеи». Он просто делал свою работу идеально, молча забирая побои, когда срывались сроки. Он доказывал свою преданность не словами, а абсолютной, пугающей компетентностью и готовностью пачкать руки в чем угодно, приютившись в небольшой комнатке при сервисе. Спустя год такого существования, когда от него уже несло бензином, дешевым табаком и могильной землей, он смог закрепиться. Ему не дали цвета. Ему не пожали руку как равному. Но однажды один из полноправных членов клуба, коренастый детина со шрамом через все лицо, бросил ему на верстак потертую кожаную жилетку с нашивкой на спине при всех членах клуба на общем собрании /церкви/ «SUPPORT». Хуанито Кассандро надел ее. Куртка легла на избитую спину как вторая кожа. Он наконец-то был среди тех, с чьего рычания когда-то начиналось его черно-белое детство. И тишина в его голове впервые за двадцать пять лет стала по-настоящему спокойной.
Последнее редактирование:
