ISMOILOV GROUP // ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД

[codeineee]

 

[codeineee]

Чечня. 1995 год. Окраина Грозного, ночь.

Воздух был густым, пропахшим гарью, пылью и сладковатым запахом тротила. Город лежал в руинах, и только редкие фары прорезали темноту, выдавая движение федеральных колонн. Саид и Герман, молодые, с лицами, почерневшими от копоти и усталости, прижались к стене развороченного магазина. Их задача была проста и смертельно опасна — добыть машину. Любую. «Жигули», «Волгу», не важно. Их командиру, Марату, нужно было перевезти раненого в безопасное место, а свой уазик сгорел днём при артобстреле.

— Смотри, — просипел Герман, кивнув на двор многоэтажки. Там, в тени, стояла «девятка», почти невредимая. Военная добыча. Возможно, брошенная, возможно, с спящим водителем внутри.

Саид кивнул. В горле пересохло. Это не был угон в криминальном смысле. Это был угон как акт выживания. Они не хотели машину — им была нужна жизнь их товарища. Он дёрнул дверь. Скрип был оглушительно громким в ночной тишине. Оба замерли, вжимаясь в металл. Секунда, другая... Выстрелов не последовало.

— Заводи! — прошептал Герман, уже запрыгивая на пассажирское сиденье.

Саид повернул ключ. Стартер захрипел раз, другой, и с третьей попытки двигатель ожил, затарахтел неровно, но громко. Свет фар ударил в темноту, выхватывая из тьмы груды битого кирпича и скелеты сгоревших машин.

И в этот момент из-за угла высунулся российский патруль. Двое солдат. Увидев свет, они замерли на секунду, а потом один из них вскинул автомат.

— Газ! Газ, блин! — закричал Герман.

Саид вдавил педаль в пол. «Девятка» рванула с места, как подстреленная, в тот самый момент, когда по ветровому стеклу застучали первые пули, оставляя паутину трещин. Из приёмника, заглушаемый свистом пуль и рёвом мотора, всё так же лился тот же наивный, неземной голос.

Они неслись по мёртвым улицам, уворачиваясь от ям и трупов, а сзади, набирая скорость, за ними гналась военная «буханка». Это была сумасшедшая гонка, где призом была жизнь, а штрафом — смерть. И под этот дикий контраст — рёв боя и нежную, мирную песню о разлуке — они и вырвались на проселочную дорогу, оставив преследователей в пыли разрушенного города.

 

[codeineee]

 

[codeineee]

- увы, не подкатил.

 

[yagor]

мамаааааа приезжай ты меня забери.... не живым так хоть мертвым. ты меня забери. ебадь тимуртрионито парень на 5+ класс

 

[codeineee]

 

[codeineee]

- Здесь вся война - сплошной обман.

 

[codeineee]

 

[codeineee]

 

[codeineee]

 

[codeineee]

​

 

[codeineee]

Грозный. 1995.

Город был похож на развороченного зверя, застывшего в предсмертных судорогах. Вонь гари, пыли и разложения висела в воздухе, не двигаясь. Захаев лежал на животе среди битого кирпича на третьем этаже обгоревшего дома, в котором не осталось ни одного целого окна. Его щёку резали мелкие осколки стекла, но он не шевелился. В руках он держал старый бинокль, стёртый до дыр.

Внизу, в трёхстах метрах, была улица, которую федералы называли «коридором жизни». Раз в день по ней проходила колонна с провизией и боеприпасами для их опорного пункта. Задача была проста — найти командира. Того, кто отдаёт приказы. Того, чьё устранение парализует волю остальных. Он следил уже шестой час. Его миром стало это окно, кусок улицы и люди в камуфляже вдали. Он изучил их ритм. Молодой пулемётчик, который курит каждые двадцать минут. Водитель БТРа, выходящий прогуляться в одно и то же время. Они были похожи на муравьёв, бегущих по давно протоптанным тропам. И вот он появился.

Невысокий, коренастый офицер, с аккуратно застёгнутым воротником. Он не суетился. Он обходил позиции, не спеша, иногда останавливался и что-то указывал пальцем. Его слово было законом. По тому, как замирали рядом солдаты, Захаев понял — это он. В ушах у Германа не было музыки. Только ветер, свистящий в пустых глазницах домов, и отдалённые, приглушённые взрывы где-то на окраине. Но внутри него самого звучала его собственная, внутренняя песня. Песня ненависти, выдержанная и холодная, как лезвие кинжала. Её ритм отбивало его сердце — ровно, без сбоев. Он убрал бинокль и медленно, плавно, как его учили, придвинул к окну приклад СВД. Щёлка легла на место. Его палец нашёл спусковой крючок. Мир сузился до перекрестия прицела и зелёной фуражки офицера. Он не думал о том, что у того, наверное, есть семья. Дети. Жена, которая ждёт письма. Такие мысли умерли здесь давно, в первые недели войны. Он думал только о траектории, о ветре и о том, что этот человек — ключ. Ключ к тому, чтобы ещё на день, ещё на несколько часов ослабить хватку, сжимавшую горло его города.

Офицер остановился, давая команду двум солдатам. Он повернулся, и на секунду его грудь оказалась открытой. Герман нажал на курок. Выстрел прозвучал негромко, приглушённый развалинами. Эхо поглотили руины. Внизу началась суета, но зелёной фуражки на асфальте уже не было видно. Захаев без спехи собрал винтовку и пополз назад, вглубь разрушенного здания. Его работа была сделана. Слежка окончена. Теперь начиналось выживание.

 

[codeineee]

 

[codeineee]

 

[codeineee]

 

[s89]

Зови меня Лил Ти.

 

[codeineee]

 

[codeineee]

Чечня. 1995 год. Горные тропы у села Бамут.

Они шли ночью, цепочкой, как призраки, впитывая в себя каждый звук — шелест ветра в соснах, крик ночной птицы, далёкий лай собаки в долине. Воздух был холодным и чистым, пахло хвоей и влажной землёй. Впереди, в чёрной дыре между гор, был враг. Федералы. Те, кто пришёл сжигать их дома. Они остановились на привал в глухом ущелье. Разводить кошёр было нельзя. Марат, их командир, достал из рюкзака старенький плеер на батарейках. Он вставил кассету и прибавил громкость ровно настолько, чтобы слышали только свои, сидящие вплотную. И полилась песня. Надрывный, пропитанный болью и верой голос Тимура Муцураева.

«Священный джихад — путь к свободе,
За правду мы готовы жизнь отдать...»

Саид, тогда ещё молодой пацан, сжимая в руках холодный ствол автомата, слушал, и каждая строчка входила в него, как пуля. Это не была музыка. Это была молитва. Это было объяснение тому, почему они здесь, в холодных горах, а не дома, с семьями. Почему они готовы умереть.

«Нам Аллах предписал такой закон —
Или победа, или смерть в бою...»

Он смотрел на лица товарищей, освещённые бледным светом звёзд. На Хасана, который сжал кулаки. На Марата, чьи глаза горели холодным огнем. В этих словах не было ненависти. Была уверенность. Была та самая «свобода», ради которой его отец и дед жили в этих горах. Песня смолкла. Марат выключил плеер. В горной тишине повисло лишь их общее дыхание.

— Слышали? — тихо спросил Марат, обводя всех взглядом. — Это не просто песня. Это наш наказ. Наш долг.
— Пошли. Иншалла.

 

[s89]

Не двигайся залупа!

 

[codeineee]

Чечня. 1995 год. Окраина Грозного, подвал.

Они сидели в темноте, всыпанные в холодный подвал, как зерна в могилу. Воздух был густым и тяжелым, пахло землей, пылью и страхом. Снаружи, за присыпанным досками окном, гремела канонада. Каждый взрыв заставлял мелкую крошку сыпаться с потолка им на головы. Марат, их командир, пытался поддерживать дух. Он достал свой потрепанный плеер, чудом работающий.

— Послушайте, джигиты, — хрипло сказал он, — послушайте... И из одного динамика, сквозь шипение и помехи, полился голос. Не боевой и яростный, а надломленный, до боли человеческий. Голос Тимура Муцураева.

«Мама, мне страшно, мама, мне больно...»

Слова, будто окровавленный нож, вонзились в тишину. Никто не пошевелился. Эти простые, детские слова были страшнее любого снаряда. Они срывали всю браваду, все мужские маски, обнажая ту самую простую правду, которую каждый из них носил в себе. Саид, прижавшись спиной к ледяной стене, смотрел в темноту широко открытыми глазами. Ему было семнадцать. Всего семнадцать. И он больше не был воином, моджахедом, защитником родины. Он был просто мальчишкой, который хочет домой.

«Мама, приезжай... мама, ты меня забери...»

И он услышал её. Сквозь грохот разрывов, сквозь свист пуль, сквозь собственное бешено стучащее сердце. Он услышал тихий голос своей матери. Увидел её руки, пахнущие тестом. Увидел её глаза, полные такой тоски и любви, что комок подступил к горлу, и он сглотнул его, давясь. Он сжал свой автомат так, что пальцы побелели. Он сжимал его, чтобы не заплакать. Чтобы не закричать. Чтобы не признаться всем, что он хочет только одного — чтобы она сейчас вошла сюда, взяла его за руку и увела прочь из этого ада. В тепло. В безопасность. Домой. Песня смолкла. В подвале повисла оглушительная тишина, которую тут же разорвал новый, совсем близкий взрыв. Земля содрогнулась. Марат молча выключил плеер. Он посмотрел на своих бойцов, на эти молодые, почерневшие от копоти и усталости лица. Он увидел в них то же, что творилось в его душе.

— Всем готовиться, — его голос сорвался. Он откашлялся. — Сейчас пойдем на вылазку.

Все молча поднялись, отряхиваясь. Маски были снова надеты. Они снова были солдатами. Но в ту ночь, и еще во многие ночи после, Саид засыпал с одной-единственной молитвой, звучавшей в такт его сердцу: «Мама... забери меня...». И эта молитва осталась с ним навсегда — самой незаживающей раной, самой горькой и самой святой болью.