- Сообщения
- 336
- Реакции
- 3,860
- Баллы
- 93
Меня зовут Лека. Албанец. Бруклин. Не тот, который в фильмах. Тот, где по ночам слышно, кто не дошёл до дома, а утром все делают вид, что это погода. Родители сюда приехали, потому что в девяностых Албания сыпалась. Коммунизм рухнул не как праздник, а как потолок. Заводы встали. Деньги стали бумагой. Потом пирамиды девяносто седьмого: соседи несли туда всё, что было, потому что по телевизору обещали чудо. Чуда не случилось. Кто мог - валил в Грецию и Италию, на паромах, в фурах, по чужим паспортам. Кто остался верить в "американскую мечту" - смотрел голливуд на кассетах. Перевод кривой, но улыбки актёров были белые, машины длинные, улицы широкие. Думали, там ждут. Не ждали. Америка брала албанцев туда, куда свои не шли. Порты. Стройки. Заводы. Ночные мойки. Подпольные цеха: майки, самогон, грязная синтетика. Платили мало, смотрели сквозь. Белые вороны. Не чёрные, не "свои белые". Отдельная порода. Американцы про албанцев предпочитали не говорить вслух - как про грязь, к которой лучше не прикасаться, чтобы самого не записали в "защитники вредителей". Газеты потом нашли слово проще: восточноевропейская мафия. Одно слово на всех. На того, кто режет глотки, и на того, кто моет пол в закусочной до утра.
Я ненавижу этот район ещё до того, как открываю глаза. Запах табака из комнаты дяди. Кашель тёти. Телевизор снизу. Мир такой же гнилой, каким я его вчера оставил. Никто ничего не чинил. Никто не собирался. По вечерам молюсь. Для албанцев это не спектакль и не тренд. Это то, что осталось, когда город сожрал дом, отца и мать. Коврик на линолеуме. Слова старше этого квартала. Иногда спокойно. Иногда хуже: после молитвы снова слышно, как живёт эта дыра. И лезет мысль, которую стыдно писать: я хочу, чтобы мир изменился. Не добрее. Не "обнимашки". Чтобы перестал врать. Чтобы нищета не считалась характером, акцент - приговором, а жизнь у тёти - клеймом, что ты уже законченный. Отцы пахали до обморока ради мечты с кассеты. Я слушаю эти байки и одновременно живу в том, во что мечта превратилась: ночные смены, презрение, круговая порука, заголовки про "восточноевропейскую мафию", потом безразличие. Меня это путает. Кто тут виноват - район, страна, семья, я в четырнадцать? Правила пишут те, кто здесь не ночевал. Вчера плохо было одно. Сегодня другое. Завтра перепишут, и я снова буду виноват. Я не святой. И не мученик. Парень, который боится темноты в подъезде и хочет, чтобы этот порядок треснул. Ислам держит, чтобы не рассыпаться. Дневник - чтобы не врать, будто мне нормально. Жалость здесь на одну сигарету. Мне нужно другое. Чтобы мир сдвинулся хотя бы на миллиметр. Хотя бы так, чтобы утром не было стыдно открывать глаза в этом доме.