- Сообщения
- 421
- Реакции
- 2,780
- Баллы
- 93
Лос-Анджелес, конец восьмидесятых. Квартира над гаражом, где вечно пахло перегаром и надеждой, которая так и не сбылась. Отец — механик с золотыми руками и пустыми карманами. Мать — вечно уставшая женщина, которая мечтала о доме, а получила пожизненную аренду. Они встречались на пороге, молча обменивались взглядами и расходились, как встречные поезда. Без поцелуев, без слов, просто два человека, которые слишком устали, чтобы развестись.
Скарлетт росла не в бедности — в бедности есть драма. Она росла в нехватке. Когда новые джинсы становились праздником, обед в школьной столовой — удачей, а единственной ценностью в доме был отцовский инструмент, потому что его хотя бы не сдавали в ломбард. Отец брал её с собой с четырёх лет — не потому что хотел приучить к делу, просто не с кем было оставить. Она сидела в углу на старой покрышке, смотрела, как он работает, и впитывала это всё как губка. Иногда он что-то объяснял, но чаще они просто молчали рядом. Это было их время — единственное, что у них было.
В школе её не любили. Рыжая, веснушчатая, от которой вечно пахло машинным маслом. Дразнили «ржавой». Она не плакала — научилась держать лицо раньше, чем научилась читать. Просто чистила ногти ветошью и молчала. Молчание вообще было её лучшим другом: оно не задавало вопросов, не жалело, не предавало.
Part II. Ночь, которая не кончается..
Она не поехала. Не смогла. Всю ночь просидела в гараже, заводила и глушила отцовский пикап, пытаясь услышать в этом звуке его голос. Р-р-р-р-р — тишина. Р-р-р-р-р — тишина. И в какой-то момент она поняла: больше никогда не услышит. Ни его, ни матери.
Тётя из другого штата приехала через три дня. Оформила опекунство на бумаге, забрала ключи от квартиры, продала всё, что можно было продать, и исчезла быстрее, чем остыл пепел на похоронах. Семнадцать лет. Ни гроша в кармане, ни крыши над головой, никого.
С той ночи любой резкий звук заставляет её внутренне сжиматься. Не только визг шин — громкий хлопок, крик, стук. Тело помнит то, что разум пытается забыть.
Part III. Someone else's bench.
Днём были лекции, ночами — смены то в закусочной, то на автомойке, то на заправке. Съёмная комната в районе, где окна заклеены газетами, а пахнет сыростью и плесенью. Вечный недосып, вечный голод, вечное чувство, что ты бежишь, а дорога уходит из-под ног.
Полтора года ада. А потом в один день она просто зашла в деканат, забрала документы и ушла. Без скандала, без слёз, без объяснений. Просто поняла: этот поезд уходит без неё. У неё просто нет денег, чтобы купить билет.
Part IV. Our own among strangers.
Она пришла в ателье FastLane не проситься — она пришла делать. Просто зашла, огляделась и ткнула пальцем в «Мустанг» на подъёмнике: «Слышишь? Глушитель на банке горит, прошивка сырая, машина задыхается на верхах. Я могу исправить за час». Хозяин посмотрел на неё — рыжую, тощую, в промасленной толстовке, с руками в мозолях и глазами, в которых горел холодный огонь. И почему-то поверил.FastLane стал её домом, её семьёй, её религией. Она не просто работала — она жила этим. Могла сутками пропадать в гараже, забывая про еду и сон. Коллеги сначала косились — девка в гараже, серьёзно? Потом привыкли, потом начали уважать, потом — побаиваться. Потому что она могла работать на износ и при этом делать лучше, чем они с перекурами и выходными.
Camaro SS 2009 года появился случайно. Убитый, дешёвый, никому не нужный кусок металла, который кто-то бросил у обочины. Она влезла в долги, вложила каждую копейку, каждую бессонную ночь. Перебрала двигатель, выточила коллекторы, перешила блок под себя. И он ожил. Рыкнул, дёрнулся и поехал.
Part V. When those who remain leave..
FastLane начал трещать по швам незаметно. Сначала ушёл Дэн — сердце. Инфаркт, скорая, реанимация, пустой стул в углу гаража. Она пришла на похороны, постояла в стороне и ушла. Не могла там находиться. Потом начались дрязги с хозяином, кто-то из «своих» кинул на бабки, потом ещё один старый механик, который учил её работать, просто не вышел на смену. Повесился в собственном гараже... Долги, семья, безысходность - стандартный набор? Похороны, ещё одни. Она стояла у гроба человека, который учил её не бояться сварки, и чувствовала только пустоту. Потому что внутри уже всё заледенело, слишком много смертей для одного человека, слишком много предательств, слишком много. Потом была ссора. Громкая, грязная, с оставшимися партнёрами, которые пытались её кинуть на последние деньги.В ту ночь она не спала. Сидела одна и смотрела на огни Лос-Анджелеса. Города, где погибли родители, где её кинули, где всё воняло предательством. А потом просто села и поехала на восток. Потому что оставаться там, где всё напоминает о потерях — верный способ сдохнуть.
Part VI. A strange city.
2010 год. Она въехала в Нью-Йорк на последних каплях бензина и с сотней долларов в кармане. Мосты, тоннели, бесконечные пробки, люди, которым плевать на тебя и твою историю.Первое время жила в машине. Не потому что так круто, не потому что романтика большой дороги, да просто на комнату не было денег. Машина стала всем: заднее сиденье — спальник, багажник — шкаф, общественный туалет на заправке, да чёрт возьми.. ~ ванная, кружка кофе за доллар, еда на день.
У неё было не так много вещей с собой: набор инструментов, личный ноутбук, деньги на первое время и прочая ерунда, а также и фотоаппарат – старая зеркалка, которую она купила ещё в FastLane для съёмок. Оказалось, у неё неплохо получалось. Не шедевры, но глаз намётан.
Теперь это способ выжить. Она фоткает людей за франклины, за десятку, за еду. Свадьбы мигрантов в Бруклине, дни рождения в дешёвых кафешках, вывески магазинов, просто прохожих, которым нужно срочно скинуть фотку «на документы». Пара кликов, есть пара баксов на еду. Иногда заказывают репортажку, тогда можно заработать на неделю вперёд.
Ночью, заказы по ремонту. Люди всегда хотят, чтобы их техника работала. Она чинит, настраивает, делает мелкий ремонт для тех, кому нужно дёшево и без вопросов. Работает руками, берёт наличными, не светится, не оставляет следов. Клиенты находят её по сарафану: один рассказал другому, тот третьему. Никаких объявлений, никаких следов, для Скарлетт всегда свои приоритеты...
У неё нет друзей. Есть знакомые, есть те, кто должен, есть те, кто может пригодиться. Больше никого. Не было и вряд-ли будут, но так ли это.. - покажет время.
Part VII. The one who remains. Dead end?
Она не помнит, когда в последний раз говорила с кем-то по душам. Наверное, никогда. Даже с отцом они больше молчали, чем говорили. Молчание было их языком — язык людей, которые устали от слов. Иногда, когда совсем тошно, она садится и просто смотрит в одну точку. Ни о чём не думает, ничего не вспоминает. Просто сидит и ждёт, пока отпустит. Всегда отпускает. Надо только перетерпеть.В бардачке лежит старая фотография. Отец в гараже, молодой, улыбается чему-то. Она не достаёт её, не смотрит — просто знает, что она там. Иногда этого достаточно.
Сейчас ей 25. Если бы кто-то спросил, какая она, то она бы пожала плечами. Потому что давно перестала задавать себе этот вопрос. Есть вещи поважнее саморефлексии - например, поесть сегодня или завтра.
Внешне она улыбается редко. Не потому что злая, просто улыбки в её жизни ни к чему хорошему не приводили. Люди воспринимают улыбку как приглашение, а она никого не приглашает. Говорит ровно, спокойно, по делу. Без воды, без эмоций, без «как дела?» и прочего мусора. Просто факты, просто суть. Если можно ответить одним словом — ответит одним словом.
Внутри – сплошная стена. Кирпич за кирпичом, год за годом. Эмпатия есть, она глубоко, как якорь на дне океана. Если кто-то реально попал в беду — поможет. Деньгами, если есть. Делом, если может. Связями, если нужно. Может подбросить до дома, если поздно, может дать перекантоваться ночь, если совсем край. Но обниматься и утирать слёзы не будет. Не потому что не хочет — просто разучилась. Свои слёзы она выплакала давно.
Раньше, лет в восемнадцать, она могла вспылить, наорать, стукнуть кулаком по столу. Могла расслабиться с кем-то за пивом, могла посмеяться над тупой шуткой, могла помочь просто так, не думая о выгоде. Сейчас она всегда «включена». Даже когда спит — одно ухо слушает, что происходит снаружи. Доверие — самый дефицитный ресурс, которого у неё почти не осталось. Она не изверг, она просто выключила лишнее, чтобы не сломаться.
Она всё ещё вздрагивает от резких звуков — тело помнит. Она всё ещё не спит больше четырёх часов подряд, слишком много лет в режиме выживания. Она всё ещё не может смотреть на полицейские машины без внутреннего напряжения. Она всё ещё иногда заказывает кофе так, как любила мать: чёрный, без сахара, обжигающе горячий. Не потому что помнит, а потому что не может забыть.
Part IX. Shards.
Отец когда-то сказал одну вещь. Она тогда не поняла — маленькая ещё была, рыжая, в масляных пятнах на коленках. Просто кивнула, потому что отец редко говорил просто так. Если уж открывал рот, значит, стоило запомнить.Потом были годы, которые это доказали. Люди врали, предавали, исчезали, умирали. Одни уходили сами, других забирали, третьих она теряла без права на переписку. А то, чему он учил — осталось. Не в словах даже, в руках, в голове, в том, как она смотрит на мир.
Сейчас она сидит где-то в Бруклине, или в Квинсе, или на Манхэттене.. - какая разница? За окном город, который врёт на двадцати языках сразу, который улыбается тебе утром и пытается сожрать вечером, который не прощает слабости и не замечает силы.
Она пока не поняла, врёт ли город. Но то, что внутри неё - работает. Ровно, тепло, уверенно. Как сердце, которое никогда не останавливается.
Значит, можно идти дальше.
Играю обычную девчонку среднего возраста, имеющая травму, от которой сказывается её холодный характер частичный. Пытается разными способами и из прошлых опытов работ, навариться и выживать в новых краях. Всегда открыт к публичной игре!
Последнее редактирование:
