taboritsky
Житель Нью-Йорка
- Сообщения
- 313
- Реакции
- 1,453
- Баллы
- 93
Запись 1. Май 1969. Канзас.
Сегодня дома было особенно тихо. Мама сидела на кухне и тихо шила, как будто пыталась собрать кусочки всех своих забот в одну ровную строчку. Она время от времени вздыхала и бросала на меня взгляд, полный тревоги и любви. Отец стоял у окна, держа кружку с кофе, почти молча. Потом сказал, коротко и твёрдо:
— Когда будешь присягать, сынок, смотри прямо. Мужчина должен знать, за кого стоит.
Вечером зашёл сосед Джо. Он уселся на крыльцо, открыл бутылку Budweiser и хлопнул меня по плечу:
— Сынок, чёрт побери, выполни свой долг. Мужчина должен быть там, где нужна страна.
Я улыбнулся в ответ, хотя внутри что-то ворочалось — смесь гордости, страха и неизвестности.
Мама сказала, что будет молиться за меня каждую ночь. Я пообещал писать письма. Сестра принесла рисунок с американским флагом и надписью «Go, Tom!» — я положил его в карман, пусть будет со мной, когда дорога станет долгой.
Иногда стою у крыльца и смотрю, как солнце садится за пшеничными полями. Ветер гонит пыль по дороге, и я думаю: может, Бог и правда ведёт каждого туда, где он нужен. Хочется верить, что там, за океаном, есть люди, которым мы действительно нужны.
Запись 2. Июнь 1969. Форт-Льюис, Вашингтон.
Учебка началась. Запах новой формы, полированных ботинок и влажного дерева — всё это одновременно странно и успокаивающе. Нас привели сюда после приёмного пункта, выдали стандартную форму, ремень, кепку и пару инструкций. Никаких парадов и фотографий — только дисциплина, шаги по плацу и команды.
Инструкторы строгие. Они кричат, и кажется, будто этот крик — закон, которому подчиняется всё вокруг. Соседи по комнате разные, со всей страны. Фрэнк из Огайо шутит про бутерброды и о том, что «армия научит нас пить кофе быстрее, чем мама дома». Я улыбаюсь и чувствую, что постепенно привыкаю.
Днём учимся строить палатки, чистить оружие, маршировать, слушать приказы. Всё новое, но постепенно привыкаешь. Ночью, лежа на койке и слыша тихие разговоры соседей о домах и девушках, думаю о маме и папе. Молитва мамы где-то здесь, в этих стенах, помогает держаться.
Запись 3. Август 1969. Форт-Льюис, Вашингтон.
Сегодня впервые выехали за пределы базы на учебный патруль. Машины гудят, трактора подскакивают на ухабах, и всё вокруг кажется немного нереальным. Инструкторы проверяли, как мы держим оружие и реагируем на команды.
После патруля чистили оружие, складывали амуницию. Фрэнк шутил на каждой паузе, а Джим из Техаса оказался серьёзным, но добрым — мы вместе дежурим, маршируем и учимся работать как команда.
Первые ощущения — дисциплина важнее желаний, привычка действовать быстро формирует характер. Иногда думаешь о Канзасе, о запахе пшеницы и ужине мамы, но постепенно понимаешь, что здесь тоже есть свой порядок, свои уроки.
Запись 4. Сентябрь 1969. Форт-Льюис, Вашингтон.
Учебка закончена, теперь я официально в штатной части. Казармы уже знакомы, маршрут между палатками и столовой стал привычным, но каждый день приносит новые мелочи: как правильно ставить оружие, как быстро реагировать на сигнал тревоги, как чистить экипировку до блеска.
Сослуживцы остаются рядом — Фрэнк, Джим и ещё несколько ребят, с которыми сразу нашёл общий язык. С ними легче переносить усталость и учиться. Каждое утро подъём, строй, вечер — отчётный осмотр и рутинные обязанности. Привычка к повторяющейся дисциплине учит больше, чем можно было бы подумать.
Сегодня первый раз выезжали на учебный патруль по лесной зоне недалеко от базы. Ветер, тропинки, звуки природы — ничего страшного, но внутри ощущение, что шаг за шагом формируется человек, который сможет выдержать больше, чем он думает.
Запись 5. Декабрь 1969. Форт-Льюис, Вашингтон.
Служба в штатной части уже стала привычкой, но новости о ротациях и подготовке к Вьетнаму создают внутри странное напряжение. Сегодня инструкторы говорили о разной технике передвижения по джунглям, о засадных патрулях и о том, как вести себя при контакте с местными жителями. Всё это кажется далеким и почти фантастическим, но у каждого слова есть вес — и в этом весе я чувствую лёгкое беспокойство.
Сегодня познакомился с сержантом Мартином, ветеранским солдатом, который уже был в Юго-Восточной Азии. Он спокойный, но его слова резонируют:
— Здесь, сынок, пропаганда и рассказы о героических поступках — это дома. Там нет красивых побед, только грязь, страх и приказы.
Я формально кивнул:
— Есть, сэр!
И внутри почувствовал странное смешение — тревогу, любопытство и лёгкую скептичность. Может, сержант прав? Но что, если он слишком циничен? Я ещё верю, что мы делаем что-то важное, что долг и ответственность имеют значение.
Фрэнк по-прежнему шутит, а Джим — серьёзный и наблюдательный. Их привычные улыбки и подколки помогают не терять настрой. Я понимаю, что впереди неизвестность, но пока что верю, что всё получится.
Сегодня нас водили на тренировочный патруль по «имитации джунглей» — рвы, густая растительность, симуляция засады. Даже здесь, в США, кажется, что нужно быть начеку каждую секунду. Всё это похоже на игру, но с ощущением реальности. Внутри просыпается азарт, ощущение, что мы учимся чему-то важному и необычному.
Ночью, лежа на койке, думаю о Канзасе, о семье, о доме. Мама молится, отец молчит, сестра шлёт рисунки. Всё это кажется якорем, который не даст потерять себя. И хотя слова сержанта остаются в памяти, я всё ещё хочу верить: долг, ответственность и готовность помогать — это то, что делает нас настоящими.
Запись 6. Март 1970. Вьетнам, Куангнгай
Сегодня впервые наступили на настоящую землю Вьетнама. Влажный запах джунглей, тяжёлый воздух, постоянный шум насекомых и птиц — всё это сразу ощущается как другое измерение. Наш конвой проехал по узкой тропинке, и я не мог не думать о Канзасе: о полях, тёплом ветре и запахе хлеба из духовки мамы.
Первые патрули — смешанные чувства. Мы идём осторожно, проверяем каждый куст, каждое дерево, каждую тень. Сержант Мартин всё время рядом, спокойно показывает, как держать винтовку, как реагировать на звуки и движения. Его слова о «грязи, страхе и приказах» звучат в голове, но я не уверен, что всё именно так. Чувствую азарт и тревогу одновременно, но внутри ещё остаётся вера, что мы здесь для чего-то важного.
Фрэнк шутит даже здесь, тихо, между шагами, а Джим сосредоточен и молчалив. Они помогают сохранять обычный настрой, напоминать, что мы всё ещё команда. Я держусь за это, за привычку смеяться и говорить о мелочах, потому что кажется, что иначе легко потеряться.
Сегодня видел местных жителей впервые крупно — женщины с детьми на узких тропах, осторожные взгляды. Мы не мешаем, но внутри что-то щёлкнуло: эта война совсем не похожа на рассказы в газетах и журналах, и пропаганда дома кажется слишком упрощённой. Всё ещё верю, что мы делаем долг, но понимаю: никто не рассказывал о таких мелочах.
Вечером, сидя у костра, думаю о Канзасе, о маме и отце, о сестре. Всё это — якорь, который держит меня здесь, не даёт растеряться. И хотя внутри смешанные чувства — тревога, азарт, лёгкая наивность — я всё ещё хочу верить: наша работа нужна, и мы должны быть сильными.
Запись 7. Апрель 1970. Вьетнам, Куангнгай
Сегодня впервые патрулировали городской район Куангнгай. Узкие улицы, плотные дома, шум базара, запах специй и жареного риса — всё это одновременно интересно и тревожно. Здесь легко заметить движение любого человека, но опасность может скрываться за каждым углом.
С нами был Бао, солдат южновьетнамской армии, который оказался дружелюбным и внимательным. Он показывал, как лучше обходить улицы, объяснял, где чаще возникают стычки и как избегать опасных ситуаций. Рядом с ним чувствуешь уверенность, и это немного снимает напряжение.
Но через час мы стали свидетелями первых проявлений жестокости. На рынке двое солдат спорили с местной женщиной, и конфликт перерос в толчку; один ударил её, когда она попыталась отойти. Я замер, сердце билось быстрее. Дома в газетах писали о «борьбе за свободу», а здесь — страх, боль и беспомощность.
Фрэнк заметил моё лицо и тихо сказал:
— Не смотри на это слишком долго. Привыкаешь.
Джим молчал, лишь кивнул. Я понимал, что это часть службы, но внутри всё ещё была смесь тревоги и растерянности. И всё же рядом с Бао ощущалась уверенность: есть люди, которые знают, что делают, и готовы помочь.
Вечером, после патруля, сидя в казарме, думал о Канзасе, о маме и доме. Всё ещё верю в долг, ответственность и что мы делаем что-то важное. Но впервые заметил: война — не то, что писали в газетах и журналах. Она ближе к страху, шуму и случайным проявлениям жестокости, чем к рассказам о героизме. И я ещё не знаю, как всё это переварить.
Последнее редактирование:
